42
Глава 4. «Париж, который всегда во мне»
Раз, уже незадолго до отъезда из Парижа, весенним, немного туманным вечером,
сказочно лиловато-туманным, я пошла пройтись к Люксембургскому парку. Я люблю это
тонкое кружево обнажённых ветвей, повитое лёгким туманом. Помнится, кой-где видне-
лись звёзды. Людей почти не было, их ближайший поток катился на Montparnasse…
И вот где-то там, где зарождаются образы, которые ищут потом воплощения, возникли
два мерцающих зелёных глаза с перистыми тёмными ресницами и узкими, скорее коша-
чьими зрачками, этот взгляд на маленьком неподвижном полудетском голубоватом лице,
и вся узкая, прозрачная, неподвижно каменная фигура, обхватившая тонкими и хрупкими,
как звёздные голубые лучи, пальчиками свои колени, пальчиками, унизанными мерца-
ющими драгоценными камнями… Сидит она, положив голову на колени, и этот зелёный
пристальный взгляд из лиловатой призрачности — и он меня долго преследовал, помнится,
пока я не начала картину. Мне казалось, что это и есть взгляд парижской шелестящей ночи.
Так вот, вы в плену у этого зеленоватого взора в мастерской W. D. Пожалуй, что-то
дурманяще-ароматное подчас в этих изгибах, этих сочетаниях, вновь и вновь повторён-
ное, даёт ритм общему. Он мне рассказывал, показывал так, что я окончательно забыла,
что он «le professeur»
73
. Я чувствую одно: у меня есть старший товарищ и друг. Там, в ма-
стерской, вся тайна, может, система нужности, полезности… его руководительства была
в том, что он не пытался им (профессором) быть.
Больше: он мальчишески задорно говорил: «Советую совершенно не слушать меня» —
и его лицо становилось лукаво-серьёзным. Пожалуй, это стоило сказать: нужно было
видеть эти изумлённые лица окончательно сбившихся людей,— в своих представлениях
об его высоком назначении. В Париже есть обычай: известный художник принимает,
берёт под своё покровительство одну из «Acad
é
mie»
74
, делает он это бесплатно, просто
ради процветания искусства… Так было и здесь. В мастерской я не жду от него никакого
руководства, но его мимоходом сказанное, «как бы шутливое», замечание, всегда впопад
и, несомненно, его посещения мастерской ценны и не бесполезны.
«О! Как они глупы!» — говорил он иногда, расспрашивая о жизни мастерской.
«Я только из-за Вас туда теперь хожу…»
Я и теперь ему благодарна за его чуткое любовное отношение в это трудное время не-
уверенности в себе, до мучения и разных колебаний. Уже потом, перед отъездом, я слы-
шала об нём разные намёки, как о «Парижанине». Говорили также, что это человек, для
которого нет ничего святого.
Но он ничем не вспугнул, не оскорбил моего доверия. Он как мог смягчал, скорее,
с материнской нежностью, мою душевно-мученическую жизнь в Париже. Раз только
во время дружеского разговора он попросил поцеловать его. Я, помню, спросила: «Как
брата?» Он кивнул головой, и когда я поцеловала, сказал, весело улыбаясь: «А теперь как
другого, ведь у вас два брата…» — и мы оба рассмеялись, и всё.
Правда, прощаясь с ним, когда он уезжал в Египет, а я вскоре тоже оставляла Париж,
я поцеловала его от души. Я оценила его отношение после уже, когда познакомилась
больше с жизнью и людьми… Так как и тогда я не могла не видеть, как я ему нравлюсь,
но смело шла к нему в мастерскую. Он же звал себя шуточным «Petit P
è
re»
75
. Иногда
во время разговора он просил замолчать и не шевелиться, и кротко: «Ne vous bougez
pas!»
76
, и долгие промежутки сидел, смотря мои глаза. Раз как-то, когда я рассматривала
73
Профессор (фр.).
74
Зд. — одну из студиек.
75
Папочка (фр.).
76
Замрите! (фр.).
