41
приятию постижений… уже в готовом виде, завоёванных талантом W. D… Он уныло
смотрел одну за другой работу. Я решила своё не показывать, так как вся эта сцена
принимала трагикомический характер. И его вид. И вдруг, о ужас! из-за учеников вы-
нырнула сияющая, как всегда, Маленькая Madame Witti с моим холстом прямо перед
глазами W. D. Не успела я раскрыть для протеста рот, было уже поздно! И я покраснела
за всех сразу: мне было нестерпимо совестно за все эти лимонные, мучающие глаз тела.
Они (ученики) не понимали, мажа какой-нибудь краской, одного, что эти порой яркие
краски подвластны своему внутреннему зову, темпу, ритму, внутреннему безошибочно-
му чутью Художника.
«А это чьё?» — оживился W. D. и M. Witti, сияя ещё больше удаче своей выходки, дви-
нулась прямо на него: «Une Mademoiselle Russe… voil
á
, monsieur…»
71
. И бедной жертве
осталось, смеясь, подойти. «Это вы работали?» — спросил он приветливо. «Да». «Со-
всем, совсем свои приёмы, что-то такое своё, мне нравится. Посмотрите,— сказал он
ученикам.— У Вас больше ничего нет?» Я пошла, собрала рисунки (вечерние), кроки.
Он смотрел и всё больше оживлялся. «Больше нет?» Он встал и стал искать сам в моей
бумаге… «Вы смотрите это»,— торжественно вынул он и развернул перед учениками
мой рисунок. Правда, он мне самой очень нравился: это был ритм волн, претворив-
шийся в тела плывущих вперёд девушек и юношей, гармонично сближавший формы
моря с телом человеческим, и наоборот. Он так долго смотрел его и говорил о нём
ученикам. Казалось, ему не хотелось с ним расстаться, и я подошла и сказала: «Если он
Вам нравится, можете его взять себе». Он просиял. Это было ему за его привет, такой
искренний. Ещё рассматривая мои работы, он сказал, что хотел бы меня видеть у себя
в мастерской и показать мне свои… Надписал на визитной карточке свой адрес, прося
прийти. И вот мы были уже немного друзьями. Он умел, этот Парижанин душой, вли-
вать потоки бодрости. И как умел впоследствии целить душу молодого, ещё не уверив-
шегося в себе художника! Но зато Норвегия замкнула какое-то тупое раздражение.
«Ну что, ходили вы к W. D.?» — встречали меня жадно. Мне было несколько неловко,
что я попала сразу в какое-то привилегированное положение среди остальных, и я мед-
лила, нарочно охлаждая их каждый день ответом: «Нет ещё». Наконец, сам Wan Dongen
спросил, что же я не иду к нему. Я сказала, что сначала «кончу свою недельную натуру,
потом приду, мне очень хочется доработать её…». Он весело улыбнулся…Мы с ним ста-
новились заговорщиками, впоследствии дружно работая в этом направлении.
Выдержав всё это любопытство, с оттенком чисто школьнической зависти к более счаст-
ливому товарищу, я пошла. Ведь мне самой хотелось-таки пойти к нему, уже бросившему
лучи дружбы. По дороге я купила у попавшейся цветочницы лёгкий пучок белых цветов
и с ним пришла в Мастерскую. Да, мы были уже друзьями — так приветливо вышел он
навстречу, протягивая обе руки… Я протянула цветы: «Это Вам, Monsieur» — и по лицу
Парижанина прошла детская улыбка удовольствия. «За это ’il faut’
72
,— и я почувствовала
на щеке лёгкий поцелуй… Это было так непредвиденно-неожиданно. Я стояла, растеряв-
шись, среди мастерской в оцепенении. «Не сердитесь, это за цветы»,— потянул он меня
за руку, примирительно улыбаясь, и я сама улыбнулась в ответ и стала рассматривать кар-
тины, покрывавшие стены студии. Это был странный мир, ах, какой странный мир!.. Это
был взгляд откуда-то из пространства, неверный, зеленоватый, мерцающий взгляд мно-
жества глаз, иногда незрячий, иногда слишком сосредоточенно-острый. Таким должен бы
быть взгляд парижской весенней ночи…
71
Это русская барышня. Вот, сударь… (фр.).
72
Положено (фр.).
