15
вам, отдавшим радостно-крупному свежему дождю свои ароматы, идти домой, смеясь
его серебряному плену…
Идти, идти по глубокому полю. Дождь снял, обезличил то, что разъединяет, отчуждает
от солнца, от природы: лёгкая, широкая одежда, охватив тело, не тяготит, тёплыми стру-
ями сбегает вода по рукам и волосам. Идёшь, босая, по тёплой скользкой земле… А дома
мамина тревога и суета. Это тоже хорошо. «Это так глупо»… Нет… это чудесно… И под
конец распушившись — уже сухая, сидишь за «маминым чаем с вареньем», непременно
в какой-нибудь маминой шали или необъятном капоте.
Когда же лес жемчужно-росен,
Когда в алчбе слетает осень
На голые поля…
Когда на тёмные озёра
Всплывают стаи лебедей…
Трудно сказать, в чём эта притягающая сила — голых осенних полей… Когда дует чуть
ледяной ветер и вдоль низко нависших туч тянутся стаи чёрных птиц… и откуда-то из-
далека доносится запах опавшего сырого листа… И этот тонкий, бодрящий, чуть ледя-
ной ветер немного мешает идти, но и это хорошо,— тогда ярче горит душа и тело, зовя
к жизни и творчеству.
Я видела утлые разливы роз… под золотистым южным небом — начиная с опьяня-
юще-пурпурных до опалово-чайных — далеко разносил нежный ветер их аромат…
Но подчас ярче и желанней мне вспоминалось это осеннее поле, с кое-где забытыми ко-
лосьями и поблёкшими васильками, когда дует чуть леденящий ветер и вдоль туч тянут-
ся чёрные птицы… а ветер немного мешает идти и откидывает назад волосы…
Но все эти радости, эта жизнь вела к одному — жажде творчества, воплощения зри-
мых форм и своих наплывающих образов, но особенно в красках умелость была слаба,
карандаш ушёл много вперёд, завоевал что-то своё, но нужна была постоянная работа,
студийная… нужно было проститься с своим царством и ехать работать. И, разделённое
расстоянием, всё же всё ярче звучало другое чувство… И казалось мне тогда, что в нём
моя жизнь и смерть, жизнь и смерть моего ещё такого беспомощного искусства… А раз-
лука становилась всё тягостней. Но нужно было спасать, так я боялась, что то, первое,
поглотит его, не дав найти себя, и ещё… я боялась, я чувствовала, что малейший разрыв
в первом будет и его смертью… Казалось бы, любовь и искусство должны укреплять друг
друга, но тут было иначе, и мучительно, помню, было это раздвоение и борьба… Нужно
уехать далёко и там работать… Я думала — можно уехать от любви за горы, за моря…
от своего счастья… бежать!
В белых стариков-великанов сгорбились под наплывами снега деревья парка, сто-
рожат его сказку «сегодня». Может, выйдет она на поляну тоненькой царевной и будет
играть с смехунами зайцами, а может, всего лишь огнисто-красной грудкой снегиря
прозвучит она в белизне снежного таинства, и в памяти отлетающего дня равно радост-
на будет та звучать. Тишина, белизна… Это та сияющая белизна, которая — мгнове-
ние — и претворится в неисчислимость красок, неповторимых, многогранных, чудес-
ных, как драгоценные камни… Это та тишина, которая в своей стройности рождает
звуки. Мгновение — и они разольются волнами, опаловыми и аметистовыми каскада-
ми. Так начертано на крыльях сегодня, и будет мелодия звучать волшебней всех скри-
пок мира.
Утомлённо, колыбельно реют крылья белого Сегодня, только вековые деревья тёмны-
ми, морщинистыми стволами разрезали его целину. На скамье под старыми елями сидит
