14
Глава 3. «Кто я в искусстве, что мне дано?»
прислушиваться. Есть вторая жизнь — жизнь души. Она зорче, без физического слуха
и зрения, через неё можно проникать в далёкое.
Перед скрытой диким виноградом верандой цветы… больше всего резеды… днём эти
цветы пестрят на солнце, но вечером — вечером начинается их таинственная жизнь,
когда в мягком сумраке они благоухают навстречу слетевшимся ночным бабочкам:
узкокрылым сфинксам и жужжалицам… Незримо вливаясь в песни соловья. Был ли это
только запах резеды… но только вдруг неожиданно доносится он и через годы… и было
раз… что в заплесневелых стенах тюрьмы незримо расцвела вдруг резеда: и на миг
тюрьма стала садом
40
.
Далеко отошла угрюмая столица… Это была странная жизнь… дела были все такие,
которые могут быть важными каким-нибудь лесным духам лишь… а им — людям — это
пустяки…
Но она была чем-то незабываемо богата, она была роскошней и чудесней жизни двор-
цов! И, мне-то кажется, мудрее учёбы…
Ранним утром нужно было спешить через парк, мимоходом улыбаясь друзьям… через
поле и лес, чтобы застать ещё в росе лесные поляны, когда роса, пронизанная косыми
лучами, радужно искрится сказочной роскошью драгоценных камней,— и тогда идти
по высокой траве, выбирая приглянувшиеся цветы, осыпая нечаянно их душистую
пыль. Идти босиком непременно, и непременно бояться змей, которые где-то таятся.
И от росы станет мокрой одежда по колени, но это лишь бодрит. И чтобы ноги придавли-
вали влажную землю, а травы задорно кололи…
Тогда умирает повседневный мир, и в душе, напоённой жизнью, рождается новый
мир — хочется творить, любить, молиться в этих зелёных огнях… Да, тогда эти лесные
утренние поляны и рассказали, что то… новое — это любовь.
Когда приходит новый образ, он как болезнь, он давит на мозг, он наполняет тоской,
если нет возможности его воплотить, если ему не дать выхода. Но вот на картофельном
поле к старому амбару подвешено полотно — наконец-то! и так отрадно в весеннем воз-
духе, и так… и на полотне… выводить хрупкие черты Снегурочки…
На том же картофельном поле в другом сарае водворился брат В[иктор] с огромным
мешком рукописей и, помню, мы по-соседски ходили друг к другу. Он в ветреном и тём-
ном сарае читал отрывки новых вещей… но это продолжалось недолго: деревенские
курильщики проведали о таких несметных бумажных богатствах… и однажды ночью
был взломан замок и похищен весь мешок с рукописями… Брат сильно огорчился, но он
никогда не показывал этого окружающим… Отыскать их не удалось, только изредка
маленькие деревенские друзья приносили, таинственно зажав в мохнатой светлой шер-
сткой лапке, какой-нибудь листок рукописи…
И случилось, что спал вдруг монашеско-богоугодный облик, немного унылый,
пропали безобразные тёмные платья, сменившись светлыми, лицо стало совершенно
иным: казалось, что в глазах затаились голубые вёсны. Душа ли, напоённая весенним
небом, золотисто-зелёными песнями леса, так зазвучала… Удивились домашние,
весело удивились братья такому превращению. То молодость нашла себя. Душа и тело
приняли свой возраст. И в доме вместо забавной, может, немножко мешковатой
сестры вдруг появилась неведомая девушка… неожиданно стройная… тихая своими
тайнами.
Когда раздавался в летнем дне гром, нужно было, сбросив с себя лишнюю одежду
и дела, спешить в поле и лес… чтобы потом… по высоким, сплетающимся от ходьбы тра-
40
Летом 1918 года Вера была арестована и заключена (до выяснения) в Астраханскую тюрьму. Чудом она избежала расстрела.
