96
Глава 6. в «городе предков»
дёргивалось чудовищной улыбкой. А Войско уже не идёт: люди клонятся, люди падают…
и стелются по степи…
«Вперёд, вперёд…» — шепчет в упоении Тиф… И люди, как зачарованные, снова
поднимаются… снова идут, снова падают… Они уже не идут — ползут, царапая землю
коченеющими, скрюченными пальцами.
Вдали в стороне чуть виднеется длинная нить степного села… «Село…— шепчет
Тиф.— Ещё новые… все мои… все мои…» «Село»,— шепчут люди, вытягивая вперёд из-
нурённые землистые лица, и в их остекленевших от недуга глазах на мгновение вспыхи-
вает жизнь — луч надежды…
Один повелительный жест костяной руки всадника — и всё войско движется к селу…
«Там тепло, там отдых»,— напевает вьюга теряющим сознание людям, и тихая улыбка
спускается на их уста…
Идут, торопятся, спотыкаются о камни, о камыши, о тонкие былинки спотыкаются,
обессилевшие… Падают — опять встают…
А те, что не в силах идти, а ползут, хватаясь руками за колючую траву,— те… отстали
далеко позади, и отчаяние, безысходное отчаяние на их лицах. Но, следя угасающими
глазами за опередившими их, они упрямо ползут вперёд…
А ещё есть — мёртвые, их много осталось там, в степи: без надежды, без отчаяния…
успокоившихся, примирённых…
Бедующие сёла
Пришли в село люди: странные — кто такие?
Войско ли? так ли люди неизвестные?
На ком оружье чеканное, на ком мерлушчатая шапочка — щегольская, а на ком бабья
кофта. А то так: на голове шапочка мерлушчатая, а сам в кофте бабьей. Красные, оран-
жевые башлыки, бурки… некоторые прямо с головой аж покрылись — страшное зрели-
ще: идут, шатаются… падают… как пьяные…
«Господи Иисусе»,— шепчут бабы, отбегая от окон, и торопливо запирают двери на крюк.
Народ притаился… беду чует.
«Отворите,— немеющим языком шепчут люди…— эй… хозяева, пустите Христа ради…»
Изба молчит, изба насторожилась. «Эй!.. отворяйте, худо будет!..» — бешено ломится Тиф.
Кто отворяет с испугу спешно дверь, у кого крючок соскочил, а избы уже полны пришельцев.
А ещё так было: подошёл к двери, стучит… постоял, упал и лежит мёртвый… Вслед
за ним другой не идёт, а ползёт: переполз через тело товарища, скребётся в дверь, цара-
пает дерево отросшими ногтями. Изба молчит… на дворе метель.
А те, что вошли, лежат на печах, лежат на полу, на постелях, скамьях… Лежат день-
другой пришельцы, мечутся в бреду… Слегли и хозяева — деревня занемогла… двери
настежь… А люди идут… идут… переполняют избы… нет места — заходят в бани…
сараи… хлевы…
Как войдут в избу — так к печке: мёртвых сбросят, сами лягут, а там придут другие
и тоже лягут на их место… Изба — склеп без гробов…
А Тиф уже далеко впереди…
И кладбища устали глотать наскоро сбитые гроба… Калмыки с звериными бесстраст-
ными глазками на тёмных каменных лицах спешно роют большие ямы в степи и, напол-
нив их теми, которые умерли, и теми, которые должны… умереть, засыпают их бурым
солончаком, упорно придавливая лопатами шевелящиеся члены — может что-то по-
нявших людей… и замёрзшие комья падают им на лица, на грудь… и вот ямы уже нет:
