4
«Хлебниковская Веранда» № 29
ÊÀÄÐ
ÐÎÆÄÅÍÈÅ ÇÂÅÐß
ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ
Как поживает нынче фронтовик?
Он на войне не раз ходил в атаку…
- Собачья жизнь! - проговорил старик
И нацепил свой орден на собаку.
Наверно шутит бывший фронтовик,
Что на войне не раз ходил в атаку.
- Вот образ мой! - проговорил старик,
Указывая пальцем на собаку.
- Хоть вой на небо, - продолжал старик, -
Мои права завязли в оговорках.
Я пьяница. Я бывший истопник.
Короче, оказался на задворках.
Как желтый лист, упал мой звездный час.
Что орден? Знак. Условный знак. Не боле.
Суть только память. Кто же помнит нас?
Кто помнит прошлогодний злак на поле?
Бывало, отмечая торжество,
Мы ордена бросали прямо в кружки,
И пили спирт… Не стоят ничего
Для государства эти погремушки.
Кружись, моя головушка, кружись,
Да только, моя милая, не падай,
Когда за человеческую жизнь
Посмертной откупаются наградой…
О славе я хотел его спросить,
Наводчик славы оказался рядом.
Дотошный оператор, волчья сыть,
К собаке подбирался с аппаратом.
Как видно, мастер дела своего,
Он двигался на корточках…Однако
Старик вскочил и гаркнул: - Взять его! -
И прыгнула на мастера собака.
Он навзничь опрокинулся и взвыл,
И подхватил свой аппарат - и ходу.
Придя в себя, он пленку проявил,
Чтоб выдать кадр великому народу.
Он проявил большое мастерство,
И главное как раз запечатлел он:
Громадный орден - больше ничего,
Все прочее осталось за пределом.
Была эта девушка так горда
И так хороша собой,
Но только не думала никогда,
Кто станет ее судьбой.
Приснился ей сон, что она раба,
И к ней господин вошел,
Мохнатый и черный - сама судьба,
И был его взгляд тяжел.
Шестьсот шестьдесят шесть раз смолой
Ее прожигала тьма,
Наутро проснулась она другой
И тут же сошла с ума.
Кричала она на отца и мать:
- Как я ненавижу вас!
Уйдите! Его я буду рожать
Шестьсот шестьдесят шесть раз.
Ее отвезли в сумасшедший дом.
Кричала она и там:
- Тошнит меня самым большим плодом,
Но я вам его не дам.
И вот уже срок подошел рожать,
И вот уже срок прошел.
Она потянулась ребенка взять,
Но руки ей сон развел.
Очнулась она через тридцать лет,
И память вернулась к ней.
- Мессию я выблевала на свет,
Убейте его скорей!
Ответили ей: - А ребенка нет,
И где он сейчас, бог весть.
Но мир изменился за столько лет… -
Так значит, Антихрист здесь!
В моей жизни много загадочного. Начать с того, что мое появле-
ние на свет предсказала астраханская гадалка летом 1917 года,
когда моей матери было пять лет.
Я родился 11 февраля 1941 года. В первые же дни войны отец
ушел на фронт. Осенью 1942 года мы очутились по ту сторону
фронта, а отец по другую. По рассказам матери я живо представ-
ляю такую картину. При наступлении наших войск в серые январ-
ские дни над Александровским висел орудийный гул. И вдруг он
смолк. К нашим воротам, сбитым из глухих досок, подъехал "вил-
лис" красноармейской полковой разведки - ветровое стекло пере-
резано свежей пулеметной очередью. Звякнуло кольцо калитки, и
мать обомлела: перед ней стоял мой отец.
Он недолго пробыл в селе. На прощание он сказал моей мате-
ри:
- Я как в воду глядел. Среди секретных документов, которые мы
захватили, в списке предназначенных фашистами к расстрелу я
увидел нашу фамилию… Что ж, я успел…
Это последнее, что успел отец. Он погиб в 1944 году в Крыму.
Мы переехали в Тихорецк к деду и бабке. В истории он ничем не
примечателен, этот тихий городок, если, правда, не считать двух
фактов. Когда-то через него проезжал Марк Твен, и, как свидетель-
ствует его записная книжка, на станции у заморского классика ук-
рали чемодан с бельем. Да еще по окрестным полям проскакал за
поездом маленький жеребенок, которого из окна вагона заметил
Есенин и обессмертил в своем "Сорокоусте".
Мой дед любил выходить по вечерам во двор и смотреть в не-
бо. Он долго глядел на звезды, качал головой и задумчиво произ-
носил:
- Мудрено!
В этом словце звучала такая полнота созерцания, что его за-
помнили не только дети, но и внуки. А мне он дал понять, что сло-
во значит больше, чем есть, если им можно объять беспредель-
ное.
Свои первые стихи написал в девять лет. И долго писал просто
так, не задумываясь, что это такое, и не заметил, когда стихи ста-
ли для меня всем: и матерью, и отцом, и родиной, и войной, и дру-
гом, и подругой, и светом, и тьмой.Во мне рано обнаружилась од-
на особенность: в ребенке я угадывал, каким он станет в старости,
а в старике - наоборот. Потому-то в моих стихах много детей и ста-
риков, много связующих начал и концов.
Все связано.
- Встанет ли солнце? - вопрошал древний человек, глядя на за-
ходящее солнце. Такой вопрос и сейчас задают дети. И в вопросе
пульсирует и мерцает ответ.
Моя поэзия - вопрос грешника. И я за нее отвечу не на земле.
«МАСТЕРА ПОЭЗИИ»
